О бесславном завершении одного ублюдочного эксперимента

Решил написать очередную рецензию на фильм, которого не видел. Это уже становится традицией. И, как мне кажется, вполне допустимо: ведь если понимать под фильмом некий дискурс (символическое послание, несущее смысл), то возможно установить его суть, компилируя информацию о тех смыслах, которые установили "рецензенты", непосредственно воспринявшие анализируемый фильм (книгу). Безусловно, существует угроза, что все рецензенты упустили некий смысл или, наоборот, исказили послание автора. Крайний случай формулируется знаменитой фразой "Доктора Живаго" не читал, но гневно осуждаю". Однако случай с "Живаго" - особый. Там тоталитарная власть намертво отсекла "рецензентов" от первоисточника. Вряд ли какой-нибудь фильм удостоится ныне такой чести. Скорее наоборот, имеет место всяческое проталкивание артефакта продюсерами и прокатчиками. Так, к моменту выхода "Ублюдков" в прокат обычно довольно равнодушная к кинематографу lenta.ru вдруг прямо-таки рассыпалась "новостями" о Тарантино: тут и про его любовь к английским детективам, и про 20-цатку его любимых фильмов... Как говорится, за гранью приличия. Однако промоутерам важно скорее обратить внимание на фильм. Дальше они мало что могут. Сотни людей, ознакомившихся с шедевром, дорвавшись до клавиатуры, создут такой стихийный фон, что проплаченные "новости" окажутся бессильны. Впрочем, это и не важно. Главное, чтобы "все говорили" - тогда обязательно пойдут. Хотя бы чтобы сказать: "Смотрел я этих "Ублюдков" - полное г.!"
Мы не будем брать пример с таких рецензентов и просто проанализируем их "крики души", благо кричат о "Бесславных ублюдках" буквально на каждом шагу.
Итак, о чём кричат? Народ на imdb не мудрствует лукаво: "funny!", "dark comedy" и т.д. и т.п. Воспринимают, в основном, как типичную трешевую смесь комедии с ужастиком вроде "Очень страшного кино". Рассейские продвинутые зрители этим не ограничиваются: всёж-таки Тарантино - это икона, а значит его очередной опус не имеет право встать на одну ступеньку со "Страшными кинами" и просто обязан изобиловать скрытыми глубинами. В результате фильм, целиком построенный на идее вроде "написать на заборе слово "жопа", оказывается носителем выспренних моральных ценностей. Вот, к примеру, как это выглядит в одном месте:

Войну выигрывает не столько героизм, сколько грязные сделки и предательство – ещё один немажорный и жестокий вывод Тарантино, как и предположение (да что там предположение?), что самые отпетые нацистские палачи получали убежище на его американской родине (одного из таких военных преступников в этом году никак не могли выдворить из США для положенного суда).

Видимо, имеется в виду Иван Демьянюк. В приведённой цитате дело представлено так, будто американцы его специально спрятали от Нюрнбергского процесса и долго препятствовали выдаче. На самом же деле, он просто хорошо спрятался, а процедура экстрадиции в развитых демократиях не проходит за два дня. Но дело даже не в этом: автор цитаты по сути морально уравнял союзников с Гитлером и выказал безразличие к исходу 2-й мировой войны. Получается, ничего сташного не произошло бы, если бы Гитлер победил и Освенцим с Треблинкой продолжили дымить трубами. Как тут не вспомнить убеждённость многих россиян, что Буш - это второй Гитлер.

Сомневаюсь, впрочем, что моральные изыскания самого Тарантино зашли так далеко. Если бы он на полном серьёзе приравнял Гитлера к Бушу, у него возникли бы большие проблемы при прокате в США. Многие рецензенты видят смысл переодевания фашисты/евреи в демонстрации возможностей кинематографа как инструмента для манипулирования парадигмой зрителя и, параллельно, в демонстрации того, что эта парадигма есть не более чем результат такой манипуляции. Суть: всяческие моральные нормы и табу являются как бы навязанными индивидууму извне. Зайди с другой стороны - и они полностью изменят свой знак. Вот, к примеру, вам внушили, что убивать людей - плохо. Но потом внушат, что жители какой-нибудь Лобзании - сущие враги демократии, и вот вы уже их убиваете за милую душу. Тут с Тарантино трудно не согласиться. Да, действительно, большинство из нас считает, что людей убивать плохо, вовсе не потому, что в результате анализа социальных последствий убийств пришли к такому выводу. Да, им просто внушили. Но вот плохо ли это на самом деле? Стоит ли "открывать им глаза"? разберёмся на примере.

В довоенной Германии жил известный композитор Рихард Штраус. Он, как и многие немцы, был антисемитом, поэтому приход к власти Гитлера и репрессии против евреев воспринял весьма благосклонно. Вот только эти самые репрессии по нему же самому и ударили: евреями были его либреттист Стефан Цвейг, невестка композитора и многие другие близкие ему люди. Казалось бы, если в числе твоих близких и друзей столько евреев (любимая певица Штрауса Зельма Курц тоже была еврейкой), как можно быть антисемитом? Оказывается, очень даже можно, если мы имеем дело со СВЕРХЦЕННОЙ идеей. Механизм формирования таких идей довольно очевиден и связан с чрезвычайной сложностью социальных процессов. Стены мира намного шире, чем стены офиса, где мы легко можем только на основании собственного опыта установить, кто нам друг, а кто враг. На глобальном же уровне нашего опыта оказывается не достаточно. Мы вынуждены искать другие опоры, в качестве которых выступают некие "авторитетные источники", сменяющие м дополняющие друг друга на протяжении всей нашей жизни. Так, антисемитами был отец Рихарда Штрауса, его покровитель фон Бюлов и его кумир Вагнер.
Личных же причин ненавидеть евреев (да и кого бы то ни было вообще) у Штрауса не было никаких: он рос в богатой семье и быстро добился славы. Никто ему ни в чём не мешал. В результате, оставаясь антисемитом на уровне идеологии (сверхценных идей), на личном уровне он даже управление собственным капиталом доверил еврею. Эти два уровня существовали в мозгу Штрауса совершенно изолированно. И всё бы было хорошо, да вот только миллионы немцев, мыслящих так же как Штраус, привели к власти Гитлера. Гитлер совпадал с ними на уровне сверхценной идеи, вот только степень "сверхценности" была доведена у него до параноидального уровня, так что многократно превышала ценность другой сверхценной идеи: о том что убивать стариков и детей не хорошо. Что произошло дальше, хорошо известно. Идеи воплотились в жизнь и повергли в шок даже таких антисемитов, как Рихард Штраус. Произошло это на сразу, ибо фашисты не показывали свои концлагерные "подвиги" в военной хронике с комментариями типа: "посмотрите, как прикольно они корчатся!" Случись такое, и, нет сомнения, третий рейх умер бы гораздо раньше: сила гуманистических идей даже там и тогда была слишком велика.
И вот теперь г-н Тарантино пытается "наверстать упущенное", живописуя скальпирование провинившихся фашистов. Нет особой разницы в том, что он сталкивает гуманизм не с антисемитизмом, а с антифашизмом. Результат одинаков, ибо гуманизм - настолько базовый этический принцип, что никакая другая, пусть самая что ни на есть сверхценная идея, не может с ним тягаться. Вот только следует ли из "ублюдочного" эксперимента, что антифашизм - это так же плохо, как и фашизм? Ничуть. Из этого следует лишь, что фантазии Тарантино, в которых выпрыгнувшие из газовых печей евреи гравируют лбы своих обидчиков, привели к такому же "бесславному" результату, что и извлечение стеклянного сердца из груди дебелой красотки в "Страшном кине". То, что мы ржём как лошади, глядя как "обезсердечнную" дуру сбивают собственные родители, практикующие оральный секс в мчащемся автомобиле, вовсе не означает, что мы - изверги или что нам "навязали" какую-то не ту мораль. Мы просто столкнулись с нонсенсом, не имеющим ничего общего с реальной действительностью, вот и реагируем соответственно. А внушили (навязали) нам именно то, что надо: сверхценные идеи о недопустимости национальной и расовой дискриминации дались человечеству дорогой ценой. Будь они "навязаны" лет на 100 раньше, глядишь, Рихарду Штраусу и миллионам таких как он не пришло бы в голову винить евреев в том, что в кране нет воды. И параноики вроде Гитлера вынуждены бы были ховаться по углам, как герой "Америкен бьюти", вместо того чтобы заражать других "сверхценной" коричневой чумой.
Этика - это иммунитет общественноого сознания. Она вырабатывается веками в социальном организме, чтобы потом мгновенно атаковать злокачественные особи. Она изменчива в той же степени, что и представления общества о злокачественности.
Фильм Тарантино ничего нового в таковые представления не вносит. Более того, он и сам - немножко "злокачественный". Он, как СПИД, пытается атаковать иммунитет, проникая в мозги через "рецепторы", падкие на яркие фантастичечкие симулякры. Ну, и конечно, через пиар, настолько бескрайний, что фильмы Тарантино раз за разом напоминают рекламные кампании по продвижению бренда "Тарантино", изобретательно спланированные режиссёром Тарантино.

В словарик: что такое "джентельмен"

Джентельмен - это человек, который никогда не попросит того, чего ему всё равно не дадут.

Врождённая чистоплотность

Тут как-то мать мне пересказала любимую частушку бабки (её матери):

Пошла барыня, запела,
Жопой за угол задела.
Чистоту каку вела:
В жопе веником мела!

Я выпал в осадок. Поискал в гугле: "поиск не дал результатов". То есть сей уникальный перл сохранился только в моей семье! Спешу поделиться с человечеством. Жаль что другие куплеты мать не запомнила. Можно себе представить, какие ещё удивительные гигиенические процедуры могли туда затесаться!

Если учесть, что бабка родилась ещё до революции, получается, что частушка сия отражает, так сказать, классовую ненависть "низов, которые не хотели...". Но самое удивительное историческое открытие, на которое наводит этот шедевр, состоит в том, что причины революции 1917 года лежали не в приземлённых материальных коллизиях, а в самой что ни на есть возвышенной гуманитарной (гигиенической) области. Тот есть низы на самом деле не хотели вовсе не того, о чём думал В.И.Ленин.

Год назад пришлось мне посетить те края, где непоименованная барыня вершила свои бесчинства. Мать заставила-таки меня отвезти её и тётку в ту неблизкую деревню, из которой почти сто лет назад бабка удрала в Москву. Согласно семейным преданиям, обстоятельства бегства были таковы: мой прадед музыкантствовал на военном корабле. Утверждается даже, что был дирижёром. Думаю, как только он вышеприведённый шедевр на корабле исполнил, так ему сразу и вручили дирижёрскую палочку. И потом: неужто в царской России на военных кораблях имелись оркестры? Вощем, продолжение истории несколько больше похоже на правду: после революции оркестры на флоте отменили (наэна, оставили только на крейсере "Аврора"), и прадеду пришлось вернуться в деревню, из которой он некогда начал своё восхождение к диезам и бемолям. В деревне, как на зло, оркестра не оказалось, и пришлось ему переквалифицироваться. Наиболее близкой к дирижерской профессии оказалась профессия "рубщик" - так, оказывается, назывались люди, ходившие по дворам и рубившие дрова. Ну, а кроме того прадед подрядился работать на местных шахтах. Увы, это его и сгубило. Лёгкие не выдержали, и очень скоро он отправился дирижировать ангелами. Вот тогда-то моя бабка вместе с братьями и сестрами и рванула в Москву, чтобы ни разу, до самой смерти, не посетить родные пенаты. В столице бабка устроилась телефонисткой на ул.Мархлевского и через какое-то время получила ордер на комнату в Сокольниках. Комната находилась в подвале дома, ныне не существующего (снесли давным-давно). И, не успела она там навести (о боже!) чистоту, как в дверь постучали. На пороге стоял матросик с ордером на ту же самую комнатуху. "Кша отсюда, а то убью!" - сказал матросик, достав револьверт. "Убивай!" - ответила, согласно семейным легендам, бабка. Матросик задумался и убивать не стал. Вот так в общем-то и началась московская жизнь моей родни по материнской линии.

А о родине своей бабка время от времени вспоминала, и из её рассказов мать знала, что дом располагался недалеко от пруда, около него стояло ещё два дома. Дома эти принадлежали трём братьям. Рядом находились сложенные из камня сараи (амбары?). Каково же было наше потрясение, когда почти через 100 лет мы обнаружили и этот пруд, и эти дома, и эти сараи! Правда, один из домов представлял собой руину без крыши, а остальные два были соединены между собой, зато в последнем жила старушка, носившая девичью фамилию моей бабки!

Пока родственники целовались со старушкой, я забрался внутрь той руины. Сени, из которых с воплями выскочили соседские куры, вели в узкую комнатушку, которую я про себя окрестил "кухней", а дальше дверь (точнее дверной проём) выходила в "большую" комнату. На самом деле очень даже небольшую. Непонятно, как там могла разместиться многодетная семья. Не до чистоты им, наверное, было. Вот и теперь: обломки досок и кирпича, крапива... Дом, в котором когда-то жил мой прадед, доживает последние годы, глядя на пруд, возле которого залётный грузовичок продаёт конфеты и масло моим, возможно, родственникам по крови.


P.S. Да, забыл. Там когда подъезжаешь к деревне, встречаешь маленькие терриконы - такие горки земли, будто вырытые гигантскими кротами. Я так понимаю, это бывшие шахты. Надгробные памятники моему прадеду-дирижёру.

Мой ласковый и нежный бес (о романе Ф.М.Достоевского "Бесы"). Ч.6. Суд истории.

Продолжение. Начало здесь!

Часто приходится слышать, что роман Достоевского предсказал будущее России. Действительно, к власти пришли революционеры. Действительно, они оказались кровожадными чудовищами и т.д, и т.п. Но позвольте вопрос: а надо ли обладать особым даром провидения, что бы предсказать, что на смену режиму, внушающему ненависть, придут люди, одержимые ненавистью? Достоевский очень красочно описал эту самую ненависть. Даже, видимо, приврал. Потому что в среде разночинцев, которая показана в романе, нравы были, кажется, всё же более "облагороженными". А вот ниже, куда Достоевский старался не заглядывать, кипели самые жестокие страсти. Именно они позднее и вынесли на поверхность революционеров вроде Ленина, во времена Достоевского пребывавших в статусе маргиналов. Ну что ж. Как говорится, две ошибки дали правильный результат.  Достоевский угадал номера в лотерее. Но вот только куда идти за выигрышем? Что толку от  предсказания потопления России в море ненависти, если автор даже не попытался понять источники этой ненависти. По сути, уже само название "Бесы" фиксирует неспособность автора разобраться в сути происходящего,  попытку списать всё на некие потусторонние силы. Точнее, наверное, не неспособность, а нежелание. Не хотел копать под милое сердцу самодержавие. Такая вот "Кассандра": предсказала гибель Трои, но старалась не замечать Троянского коня.

Мой ласковый и нежный бес (о романе Ф.М.Достоевского "Бесы"). Ч.5. Свет в конце туннеля.

Продолжение. Начало здесь!

Осудить революционеров - это только полдела. Надо было ещё им что-нибудь противопоставить. Достоевский противопоставил религию. Нельзя сказать, что противовес получился полноценным. То есть Достоевский показал, что все "хорошие" персонажи верят в бога, но совершенно не объяснил, какова польза от такой веры, каким образом вера поможет изменить мир к лучшему. Вот, к примеру, главный положительный герой, Шатов. Он верит в бога, но абсолютно бездеятелен. Работает за гроши, признаётся, что мог бы зарабатывать гораздо больше, но не видит смысла. В результате даже роды собственной жены он материально обеспечить не в состоянии. Шатов почти не высовывается из своей конуры, а если высовывается, то оказывается скорее почему-то в обществе революционеров-либералов (которых не жалует), чем в лоне церкви (кажется, в этом самом лоне он и вовсе ни разу не побывал). Создаётся ощущение, что Достоевский провозглашает какую-то странную веру - чисто декларативную. Что-то вроде "философской одежды", которую обязан нацепить на себя каждый хороший человек, чтобы потом он мог с чистой совестью пылиться в своём укромном углу. В "пыльных" персонажах вроде Шатова оказывается трудно найти что-то по-настоящему позитивное. И Достоевский прибегает к своим излюбленным ассоциациям: чтобы представить героя хорошим, он заставляет плохих героев его обижать. Он делает его жертвой. Для тех же целей в романе использован фирменный приём Достоевского - "жертва-наживка": несчастная девушка, в высшей мере обиженная судьбой. Ну, к примеру, жизнь заставила её выйти на панель или, как в данном случае (мамзель Лебядкина), лишила рассудка, принудила хромать, да к тому же ещё и наградила побоями со стороны брата-"опекуна". Жертва-наживка обязательно набожна, она разговаривает на лексиконе ангелов, добавляя там и сям уменьшительно-ласкательные формы ("Шатушка"). Над ней издеваются негодяи, но она безропотно сносит обиды. Иными словами, святая великомученица. Читатель должен быть монстром, чтобы не проникнуться состраданием к этой несчастной крошке. Тем самым он "заглатывает крючок" Достоевского, и теперь писателю достаточно связать нужного героя со "сверх-белой наживкой" положительной ассоциацией (к примеру, Шатов говорит мамзели Лебядкиной нежные слова), чтобы вытянуть героя в "белую " область - иными словами, сделать героя "хорошим" в глазах читателя.

Анализ ассоциаций легко позволяет выявить второго положительного героя романа. Безусловно, это - Николай Ставрогин. Примечательно, что Достоевский не заявляет эту положительность явно, как в случае с Шатовым. Если Шатов - открыто бросает вызов мерзавцам-революционерам и принимает от них смерть, то отношения Ставрогина с революционерами не столь однозначны: с одной стороны, он постоянно одаривает "соратников" презрением и высокомерием, но, с другой стороны, он и не порывает ними. Ставрогин прилюдно целует чужих жен и кусает чужие уши. Он, по свидетельству Шатова, внёс смятение в сознание самоубийцы-Кириллова. Но! С другой стороны, он вызволил самого Шатова из американского плена, отказался от убийства бедняжки-хромоножки, которое ему якобы предложил ирод-Верховенский. И вообще, он по-отцовски заботится о г-же Лебядкиной, снабжает её деньгами. Положительная ассоциация по отношению к жертве-наживке - явный знак расположения со стороны Достоевского. Но ещё более значимо, что Достоевский приводит нигилиста Ставрогина в объятия христианских мудрецов.
Об этом повествует глава "у Тихона", ключевая не только для понимания образа Ставрогина, но и замысла романа в целом и даже мировоззрения Достоевского как такового. Глава "у Тихона" была изъята из романа по требованию издателя Каткова. Катков отказался печатать текст, содержащий записку Ставрогина (Ставрогин даёт прочесть её Тихону), красочно живописующую обстоятельства, предшествовавшие изнасилованию Ставрогиным 12-летней девочки и последовавшие за этим изнасилованием вплоть до самоубийства ребёнка. Достоевский наивно предполагал, что отсутствие в записке самой сцены изнасилования делает текст вполне пристойным, однако никто, кроме Достоевского так, кажется, не считал. Суть недо-описаного происшествия была совершенно очевидна и абсолютно немыслима в печати в то время (даже и намного позднее Чехов имел проблемы с цензурой "Чайки" всего лишь из-за того, что в пьесе сын индифферентно относится к адюльтеру матери!). Впрочем, в изъятой главе поражает даже не столько проступок Ставрогина, сколько весьма снисходительная реакция на него православного старца. Тихон совершенно не выказывает сострадания судьбе ребёнка, да и осуждение насильника выражает довольно формально. Старец (а точнее Достоевский) лишь затевает что-то вроде "шахматной партии с богом", обсуждая пути спасения души провинившегося барчука. При этом старец выражает "восторг" "удивительным подвигом" Ставрогина (имеется в виду, к счастью, не изнасилование, а раскаяние в нём):

Впрочем что до самого... проступка вашего, то и многие грешат тем же, но живут с своею совестью в мире и в спокойствии, даже считая неизбежными проступками юности. Есть и старцы, от которых уже пахнет могилой и которые грешат тем же и даже с утешением и с игривостью. Всеми этими ужасами исполнен мир. Вы же, по крайности, почувствовали всю глубину, что очень редко случается в такой степени.

Ну, подумаешь, изнасиловал. Многие насилуют. Раскаялся - выдать ему орден!.. Нет ничего удивительного, что подобного рода текст вызвал резкое неприятие в ближайшем окружении писателя. Один их этого окружения, философ и критик Страхов, написал позднее Л.Н.Толстому примечательное письмо, приоткрывающее завесу над причиной появления в романе образа "хорошего насильника":

«Напишу Вам, бесценный Лев Николаевич, небольшое письмо, хотя тема у меня богатейшая. Но и нездоровится, и очень долго бы было вполне развить эту тему. Вы, верно, уже получили теперь Биографию Достоевского – прошу Вашего внимания и снисхождения, – скажите, как Вы ее находите. И по этому-то случаю хочу исповедаться перед Вами. Все время писанья я был в борьбе, я боролся с подымавшимся во мне отвращением, старался подавить в себе это дурное чувство, пособите мне найти выход. Я не могу считать Достоевского ни хорошим, ни счастливым человеком (что, в сущности, совпадает). Он был зол, завистлив, развратен, и он всю жизнь провел в таких волнениях, которые делали его жалким и делали бы смешным, если бы он не был при этом так зол и так умен. Сам же он, как Руссо, считал себя лучшим из людей и самым счастливым. По случаю Биографии я вспомнил все эти черты. В Швейцарии, при мне, он так помыкал слугою, что тот обиделся и выговорил ему: «Я ведь тоже человек!» Помню, как тогда же мне было поразительно, что это было сказано проповеднику ГУМАННОСТИ и что тут отозвались понятия вольной Швейцарии О ПРАВАХ ЧЕЛОВЕКА.


Такие сцены бывали с ним беспрестанно, потому что он не мог удержать своей злости. Я много раз молчал на его выходки, которые он делал совершенно по-бабьи, неожиданно и непрямо; но и мне случалось раза два сказать ему очень обидные вещи. Но, разумеется, в отношении к обидам он вообще имел перевес над обыкновенными людьми, и всего хуже то, что он этим услаждался, что он никогда не каялся до конца во всех своих пакостях. Его тянуло к пакостям, и он хвалился ими. Висковатов стал мне рассказывать, как он похвалялся, что? в бане с маленькой девочкой, которую привела ему гувернантка. Заметьте при этом, что при животном сладострастии у него не было никакого вкуса, никакого чувства женской красоты и прелести. Это видно в его романах. Лица, наиболее на него похожие, – это герои «ЗАПИСОК ИЗ ПОДПОЛЬЯ», Свидригайлов в «ПРЕСТУПЛЕНИИ И НАКАЗАНИИ» и Ставрогин в «БЕСАХ». Одну сцену из Ставрогина (растление и пр.) Катков не хотел печатать, а Достоевский здесь ее читал многим.


При такой натуре он был очень расположен к сладкой сентиментальности, к высоким гуманным мечтаниям – его направление, его литературная музыка и дорога. В сущности, впрочем, все его романы составляют САМООПРАВДАНИЕ, доказывают, что в человеке могут ужиться с благородством всякие мерзости.


Это был истинно несчастный и дурной человек, который воображал себя счастливцем, героем и нежно любил одного себя. Так как я про себя знаю, что могу возбуждать сам отвращение, и научился понимать и прощать в других это чувство, то я думал, что найду выход и по отношению к Достоевскому. Но не нахожу и не нахожу!! Вот маленький комментарий к моей БИОГРАФИИ (выделено везде Н.Н. Страховым); я бы мог записать и рассказать и эту сторону в Достоевском, много случаев рисуются мне гораздо живее, чем то, что мною описано, и рассказ вышел бы гораздо правдивее; но пусть эта правда погибнет, будем щеголять одною лицевою стороною жизни, как мы это делаем везде и во всем!


Письмо Страхова было объявлено женой Достоевского клеветой, попыткой мести за уничтожающие отзывы. Но то, что такого рода отзывы Достоевский делал относительно ближайшего своего сотрудника, уже само по себе подтверждает слова Страхова. К тому же более чем странным выглядит выбор способа мести: сугубо личное письмо, публикация которого свершилась через много лет после смерти Страхова и после смерти Толстого. Если Страхов и правда сам всё это выдумал, то получается, он был, как писатель, талантливее Достоевского: в нескольких абзацах ему удалось создать образ злодея такой силы, на которого Достоевскому не хватило и сотни страниц. Но самым примечательным подтверждением правоты Страхова является удивительное совпадение тезисов письма с тем образом автора, который выстраивается по прочтении "Бесов". "...совершенно по-бабьи, неожиданно и непрямо" - как тут не вспомнить котлетку Карамзинова. "расположен к сладкой сентиментальности, к высоким гуманным мечтаниям" - будто сказано про взаимоотношения Шатова и Marie. "в человеке могут ужиться с благородством всякие мерзости" - лейтмотив линии Ставрогина. По версии Страхова, Ставрогин - это сам Достоевский, попытка "самооправдания" писателя. Ну, с "самооправданием" трудно не согласиться, но вот относительно отождествления Ставрогина с Достоевским я бы сделал одно уточнение: Достоевский (в том виде как описал его Страхов) скорее похож на Верховенского дж., Ставрогин же - то, каким мнил себя Достоевский в мечтах, каким он хотел видеться окружающим. Здесь кроется загадка странного тандема: Верховенский - чёрная скверна, которую пытается сбросить с себя писатель, Ставрогин - ореол святого мученика, который он хочет придать себе взамен. Ни один из них не являет в себе полнокровной реальности, но стоит совместить озлобленность Верховенского с сентиментами Ставрогина, как получается удивительно целостный образ, описанный в письме Страхова. Отметим заодно удивительный парадокс личности Ставрогина: самый бесноватый герой оказывается самым желанным! Что стоило Достоевскому "повесить" педофилию на Верховенского? Нет! Не заслужил. Бесы на поверку оказываются вовсе не титульными бяками, а ценнейшим подспорьем для геройского покаяния! Православие же - всего лишь средство для осуществления интимного псевдо-суда и самооправдания. Никакой общественно значимой роли у Достоевского оно не несёт.

Здесь уместно вспомнить сцену с Семёном Яковлевичем, где "блаженный и пророчествующий" распределяет куски сахара между утратившими человеческий облик посетителями. Сцена напоминает скорее языческий обряд, чем общение православных верующих. И "блаженный", и его визитёры явно стремятся прикоснуться к некоему мистическому фатуму, вне всякой связи с этикой и церковным каноном (блаженный даже матерится!). Вероятно, это одна из самых сильных сцен романа. Здесь Достоевский как бы погружается в "свою" стихию - стихию шизоидного кошмара, предвосхищая творения деятелей вроде Дэвида Линча. Суть проста: в дискурс вводятся иррациональные моменты: манипуляции сахарными головами, немотивированные падения на колени, загадочные речения ("миловзоры"). Экзальтированная реакция персонажей создаёт у читателя ощущение пугающей значимости происходящего. Однако суть этой значимости (что это значит?) остаётся за пределами понимания читателя, ибо лежит вне явной области смысла. Почему Лизавета Дроздова требует от Маврикия упасть на колени? Коленопреклонение - знак смирения и прошения. Чего просит Лиза? Почему она просит не сама (не сама падает на колени)? Что в этом контексте означает слово "елей"? Из-за чего это слово так пугает Лизу? Почему она в истерике требует от Маврикия срочно подняться с колен, упрекая: "Как вы смели?" - в то время как он стал на колени по её собственному приказу? И что означает завершающее слово "миловзоры", почти не используемое в разговорной речи сочетание двух расхожих терминов? "Страх был в ее взгляде", - указывает Достоевский. Как соотносится с этим экзотический конгломерат терминов "взор" и "мил"?
В данном случае Достоевский использует приём "активации шизоидного отсева". Он, видимо, был первопроходцем в этом славном деле. Поясню на примере, что я понимаю под этим обозначением. Допустим, мы видим тучу. Она не вызывает у нас особого страха. Но вот послышались раскаты грома, сверкнула молния, и мы решили: "гроза", а затем побежали прятаться (то есть в мозге активировалась зона страха). Но ведь ясно, что в случае любой грозы какая-то молния бывает первой, а значит и просто любая "тихая" туча чревата грозой и тем самым несёт в себе опасность. Так что нам, бояться любой тучи? Но что есть туча? Чёрное облако? Вглядитесь внимательнее, абсолютно ли бело облако над вашей головой?
Понятно, что мозг психически нормального человека на каком-то этапе производит отсев: гром - значит гроза, остальное - не страшно. Это умозаключение, эта связь понятий помещается "на самый верх" мозга - в зону смысла. Но в глубине (шизоидная зона) остаются отсеянные варианты. Эти две зоны мозга существуют не изолированно - тонкий ассоциативные связи ведут от каждого термина смысловой зоны в "шизоидный котёл". Достоевский (и прочие Линчи) использует тот факт, что при поступлении сигнала тревоги (к примеру, случай истерики окружающих) до момента его осмысления (грома не слышно, но все вокруг бегут прятаться) происходит активация шизоидной области. Нас в этот момент может испугать и просто "немая" туча. Мы начинаем судорожно искать ассоциативные связи в "шизоидном отсеве". Это очень напоминает ночной кошмар, когда фантастические образы сменяются в атмосфере пронизывающего ужаса. Достоевский такого мощного эффекта вряд ли достигает, но тем не менее эксплуатирует означенное явление весьма успешно, добиваясь значительного эмоционального воздействия на читателя. Кроме того, симуляция кошмаров имеет очевидный психотерапевтический эффект, связанный скорее всего с вытеснением скрытых навязчивых шизоидных страхов.
Как бы то ни было, из всего, что написано выше,следует, что никакого отношения к религии в традиционном понимании этого слова "вера" Достоевского не имеет.

Вот ведь как получается: света в конце туннеля у Достоевского вовсе и нет. Впрочем, кое-какие проблески все-таки проглядывают. Хоть и не совсем там, где на них указал писатель. Я имею в виду Варвару Петровну Ставрогину, чуть ли не единственный полнокровный персонаж во всём романе. Достоевский не наделяет её "отъявленными" добродетелями, практически не опутывает сетью ассоциаций, но каким неподдельным восхищением одаривает он эту личность: независимая, гордая, властная, богатая, благодетельная без "фирменных" сантиментов Достоевского. Вот его настоящий идеал, к которому он, очевидно, не смеет даже стремиться. Он - не "хозяин жизни", он лишь с завистью смотрит вслед Варварам Петровнам, насилует 12-летних девочек и лицемерно кается. А на тех, кого такой порядок вещей не устраивает, вешает "бесов", изымая их напрокат из собственной души.

Окончание здесь!

Мой ласковый и нежный бес (о романе Ф.М.Достоевского "Бесы"). Ч.4. Революсьонэры.

Продолжение. Начало здесь!

Они-то (революционеры) вроде бы Достоевского и подвигли на создание сего шедевра. Точнее, конкретно революционер Нечаев - личность со всех сторон замечательная. Писал из-за границы своим российским соратникам пламенные письма в надежде, что охранка перлюстрирует и упечёт соратников куда надо. Считал, что нет лучше способа подтолкнуть революционный процесс. Фу, какая гадость! Впрочем, ничего такого эпохального Нечаев не открыл. Тезис "цель оправдывает средства" был изобретён задолго до Нечаева и пользовался большой популярностью не только среди революционеров. Революционеры же от Нечаева не были в восторге. К примеру, Вера Засулич писала, что "подкладкой его революционной энергии" были "не убежденья, не взгляды", а "жгучая ненависть" "против всего общества". Точно то, что живописал в образе своего "Нечаева" (Верховенского младшего) Достоевский. Только вот из текста Засулич ясно, что Нечаев был революционером-отщепенцем, а Достоевский между тем рисует чуть ли не всех революционеров по нечаевскому лекалу. "Бесы" просто кишат одержимыми непонятной ненавистью типами, настолько эгоцентричными, что они даже не могут выслушать собеседника, не перебив. Пародийно раздув их эгоизм, Достоевский отодвинул на второй план их убеждения и взгляды. Точнее, из убеждений и взглядов своим революционерам Достоевский оставил только два:
1. неверие в Бога и
2. равнодушие к красоте.

Ну, какое отношение красота имеет к революции - это вообще не очень понятно, а вот религия - институт, который революционеров действительно интересовал, но далеко не в первую очередь. Их больше заботили другие материи: парламент, свобода слова и т.п. Ни о чём таком в Бесах революционеры практически не упоминают. Самый же серьёзный революционный диспут в Бесах касается даже не религии, а политических доносов. Тема предложенного Достоевским диспута: "Стоит ли доносить на политических убийц". "Изверги", понятно, решают, что не стоит. Таким образом Достоевский выставляет их пособниками чуть позже случающегося в романе убийства, под покровом тайны наносящими роковой удар невинной жертве. 

Что касается собственно революционной деятельности, то ей Достоевский уделил минимум внимания. В романе описана ситуация, когда работники фабрики Шпигулиных, уволенные и обсчитанные, были высечены по приказу губернатора Лембке. Начнём с того, что высеченные рабочие изображены у Достоевского эдаким безликим стадом. Ни один из них не выписан Достоевским даже вкратце (при том что любовным страданиям Лизаветы Дроздовой Достоевский не жалеет целых глав). Изложение фабричных проблем носит чисто умозрительный характер - Достоевский эмоционально отстраняется от них. Единственно по-настоящему крамольное дело "шипулинских", поджог, Достоевский списывает на происки революционеров-подстрекателей. В их же уста писатель вкладывает и призыв к порке (Пётр Верховенский постоянно "инструктирует" об этом жену губернатора). То есть революционеры отвечают и за бунт, и за жестокое подавление бунта, в то время как рабочие - само смирение, а губернатор просто сошёл с ума. Неслучайно Достоевский приурочивает помешательство губернатора именно к моменту порки. Получается, что это как бы не произвол - а так, "бес попутал".  Этот эпизод стал для Достоевского всего лишь вспомогательным средством к тому, чтобы отправить на тот свет нескольких поднадоевших героев и приступить к фирменному блюду: ритуальному революционному убийству. Впрочем, хоть оно и фирменное, а приготовлено тоже на скорую руку. В момент убийства ловишь себя на мысли, что большинство убийц тебе практически не знакомы. Начинаешь искать по тексту и обнаруживаешь пару абзацев об интересующем тебя герое чуть ли не за 100 страниц до рокового эпизода. Тут недавно к юбилею Астафьева "Новая газета" опубликовала несколько писем писателя. Приведу здесь выдержку из одного письма:

Уже с первой повести, наивной, простенькой, ущучили меня дотошные читатели, подобные Вам, что на «казёнке» (сплавном плоту с домиком) бригада бывала до двадцати человек, но не менее одиннадцати, у меня же в повести бригада состоит всего из семи человек. А мне так надо, мне удобнее подробно написать семь человек, а не согласно «правде» соцреализма бегло упомянуть двадцать.

Астафьев здесь чётко сформулировал первейшей принцип качественной литературы: она не допускает "человеческого мусора", персонажей-статистов, обделённых вниманием автора. Это как раз случай "Бесов", где грандиозная "революционная биомасса" не получила и сотой доли того внимания, которое Достоевский уделил двум главным супостатам - Петру Верховенскому и Николяю Ставрогину. Впрочем, количество и здесь не перешло в качество. Оба героя у Достоевского получились схематичными, в них нет и сотой доли той объёмности, которую писатель придал, к примеру, Ставрогиной-мамаше.
Один - монстр из "ужастика", другой - любовник из "мыльной оперы". Достоевский устраивает между ними очередную фальшь-ассоциацию, источником которой является принадлежность Ставрогина к революционной организации. Благодаря ей два главных героя, Ставрогин и Верховенский, оказываются то и дело рядом и, в результате, между ними возникает некая связь. Эта связь дважды фальшива. Во-первых, личностям типа Верховенского-Нечаева свойственна крайняя авторитарность, Верховенский же жаждет разделить власть со Ставрогиным. Ставрогин только что ноги о него не вытирает, но Верховенский покорно сносит унижения. Мотив указан в романе явно: Верховенский хочет сделать из Ставрогина идейного вождя. Странное намерение: как революционер тот себя не проявил ничем, кроме кусания губернаторского уха. К тому же, в романе у Ставрогина просматривается единственная "идея" - провести остаток дней в уединенном замке в Европе. Неплохо для революционного вождя?
Здесь кроется вторая сторона фальшь-ассоциации: абсолютная немотивированность вхождения Ставрогина в революционную организацию. Как если бы теперь уже Чацкий поддался на уговоры Репетилова и отправился "к фармазонам в клоб". Впрочем, практически все поступки "вождя" немотивированы. К примеру, причины кусания губернатора и женитьбы на дурочке обозначены Достоевским вот такой чудовищно нелепой реплике:

Вы женились по страсти к мучительству, по страсти к угрызениям
совести, по сладострастию нравственному. Тут был нервный надрыв... Вызов
здравому смыслу был уж слишком прельстителен! Ставрогин и плюгавая,
скудоумная, нищая хромоножка! Когда вы прикусили ухо губернатору,
чувствовали вы сладострастие? Чувствовали? Праздный, шатающийся барченок,
чувствовали?
- Вы психолог, - бледнел все больше и больше Ставрогин

Конфликт с Дроздовой выглядит не более убедительно: она, видите ли, хочет разъезжать по балам, а он - отшельничать. Может, для бульварного чтива такое и сошло бы, но не для серьёзной литературы. Завершает нелепую линию романной жизни Ставрогина совершенно беспричинное самоубийство. Достоевский столь пародийно выводит образ лишнего человека, что, в отличии от Печорина, его Ставрогин оказывается "лишним" даже в масштабах собственного романа. Впрочем, лишним только с точки зрения логики. Но Достоевский опирается не на логику, а на фальшь-ассоциации. Ставрогин же оказывается носителем главной фальшь-ассоциации романа. Не будь его, повествование распалось бы на две совершенно не связанные части: семейную сагу про ставрогиных и историю убийства революционерами раскаявшегося во грехе однопартийца. Каждая в отдельности не тянет и на четверть романа. Сага может похвастаться "человекообразными" персонажами, но ее содержание не идет дальше тривиальных любовно-денежных коллизий. Революционный памфлет претендует на погружение в социально-политические глубины, но населен картонными монстрами. Соединив все вместе, Достоевский создал иллюзию полнокровного повествования, которого на самом деле у него не получилось. Да и не могло поручиться, ибо, задавшись целью представить революционеров полными извергами, Достоевский вынужден был перевернуть реальность с ног на голову. В показанной Достоевском России, стране "мертвых душ", не оказывается никакого другого повода для возникновения революционности, кроме происков дьявола. Стоит ли удивляться, что на такой фальшивой почве не вырастает ничего живого, и писателю приходится заделывать логические дыры мелодраматическими заплатами.

В заключении хочется упомянуть об еще одном герое романа. Он хоть и не революционер, но "вращается в кругах". В конце концов, не вводить же из-за него отдельную главу "бред сивой кобылы". Речь идет об инженере Кириллове.
Последователь "новейшего принципа всеобщего разрушения", Кириллов логично решил начать разрушение с самого себя. Иными словами, собрался самоубиться на строго плановой основе. Как водится (см. пьесу Эрдмана "Самоубийца"), к такому смельчаку немедленно слетаются желающие решить свои личные проблемы за счет уникальной оказии (только вот у Эрдмана была комедия, а Достоевский шутить не способен). Писатель подсылает к Кириллову стервятника-революционера Верховенского дж., надеющегося списать на самоубийцу-волонтера свои чудовищные преступления. Решение, мягко говоря, опрометчивое: Кириллов Верховенского ненавидит (называет "гадиной"), а к его жертве, Шатову, относится весьма нежно. Неужто кто-нибудь, находясь в здравом уме, решился бы убивать в расчёте на такую рискованную отмазку? Но под волшебным пером Достоевского возможно любое преступление против здравого смысла. Финальный монолог Кириллова безусловно должен быть причислен к шедеврам мировой литературы:

Сознать, что нет бога, и не сознать в тот же раз, что сам богом стал - есть
нелепость, иначе непременно убьешь себя сам. Если сознаешь - ты царь и уже
не убьешь себя сам, а будешь жить в самой главной славе. Но один, тот, кто
первый, должен убить себя сам непременно, иначе кто же начнет и докажет? Это
я убью себя сам непременно, чтобы начать и доказать. Я еще только бог
поневоле и я несчастен, ибо обязан заявить своеволие. Все несчастны, потому
что все боятся заявлять своеволие. Человек потому и был до сих пор так
несчастен и беден, что боялся заявить самый главный пункт своеволия, и
своевольничал с краю, как школьник.
- Давай перо! - вдруг совсем неожиданно крикнул Кириллов в решительном
вдохновении; - диктуй, все подпишу. И что Шатова убил подпишу. Диктуй, пока
мне смешно. Не боюсь мыслей высокомерных рабов! Сам увидишь, что все тайное
станет явным! А ты будешь раздавлен... Верую! Верую!

Забавно, что незадолго до этого Кириллов увещевал Ставрогина:

если б вы могли отказаться от ваших
ужасных фантазий и бросить ваш атеистический бред...

Бред самого Кириллова язык как-то не поворачивается назвать "теистическим". Всё-таки, не удержусь, попытаюсь "расшифровать"...
Итак, первая фраза означает: атеизм = автотеизм. Иначе, почему-то, смерть. Сей тезис перекликается с любимой "песней" Достоевского (см. "Преступление и наказание"): неверующий человек непременно примется шинковать старушек-процентщиц на мелкие кусочки. Только здесь "своеволие" направлено на самого себя: самый первый "своеволец" должен совершить самоубийство, дав пример остальным, пребывающим в страхе и несчастии. Им, почему-то, уже не надо будет убивать (именно?) себя - они станут богами "на халяву" и смогут "заявлять своеволие" направо и налево. Только вот как быть при таком количестве "богов", своеволия которых неизбежно придут в столкновение между собой?
Для Достоевского нет ни разума, ни этики. Он совершенно не понимает внутренних механизмов общественной саморегуляции. Только вера в бога - вот что, внушает Достоевский, должно спасти общество от уничтожения.
Об этом -  в продолжении (здесь!).

Мой ласковый и нежный бес (о романе Ф.М.Достоевского "Бесы"). Ч.3. Либерасты.

Продолжение. Начало здесь!

К категории либералов в романе можно отнести чуть ли не всех представителей старшего поколения. В трактовке Достоевского либерал - это не просто человек, который ратует за свободу, а человек, который за свободу только что и ратует. В смысле, палец о палец не ударит. Потому что если ударить, то могут заподозрить в крамоле. Обвинений в крамоле либерал боится панически, но вынужден играть с огнём, потому что свобода для него - что муза для поэта. Единственное содержание жизни, единственный повод любоваться собой. А любоваться собой либерал готов до изнеможения. Комично? Безусловно. Вот только, как я уже упоминал, ФМ крайне серьёзен. Главный либерал романа - Степан Верховенский-старший. К нему относится всё перечислеенное выше. Но Достоевскому этого мало. С садистским удовольствием размазывает он Верховенского по стене: заставляет жить на подачки тайно влюблённой в него помещицы Ставрогиной, проигрывать в карты вверенное ему в опеку имение сына-революционера, дрожать как осиновый лист по любому поводу... Единственное достоинство Верховенского (и либералов вообще), выгодно отличающее его от младо-революционеров, - это приверженность идеалу красоты. Намерение революционеров выкинуть на помойку "Мадонну" доводит беднягу до слёз. В награду за любовь к искусству Достоевский награждает Верховенского романтической смертью  скитальца.  В конце романа ФМ позволяет Верховенскому покинуть свою дойную корову и отправиться куда глаза глядят. Очень напоминает историю случившейся гораздо позже смерти Толстого, вот только Лев Николаевич никогда не проматывал чужие деньги и не побоялся обвинений в крамоле.

Разоблачив своего обер-либерала, Достоевский, видимо, обнаружил, что не достиг желанной цели: это ничтожество никак не рифмовалось с главными объектами его ненависти: столичными либералами-западниками вроде Тургенева. Чтобы как-то исправить досадный промах, в роман вводится "дублёр" Верховенского (снова фальшь-ассоциация!), столичный "великий писатель" Кармазинов. Совершенно лишний с точки зрения и без того крайне перегруженного сюжета, он, как и Верховенский, тоже пишет какую-то дрянь (ранние вещи были не лишены поэзии, но поздние, "с направлением", Достоевский забраковывает), так же самовлюблён до истерики, так же благоговеет перед младо-революционерами. Ну, разве что не живёт приживалом и не обкрадывает собственного сына. Зато лицемер (говорит тет-а-тет комплименты, и тут же при знатных особах демонстрирует презрение) и любит завтракать котлетками, не предлагая кусочек собеседнику. Достоевский готов использовать самые низкопробные приёмы, чтобы замазать грязью нелюбезных его сердцу либералов.

Этой парочкой список либералов не исчерпывается. Сюда надо ещё добавить вышеупомянутых фон Лембок и, что самое невероятное (!), помещицу Ставрогину. Это как если бы у Грибоедова старуха Хлёстова подалась "к фармазонам в клоб". Похоже, как ни странно, что именно с этой целью Достоевский и сосватал её с Карлом Марксом: его загребущим рукам непременно надо было дотянуться до столичных журналов. Ничего лучшего, чем поручить Ставрогиной основание такого журнала Достоевский придумать не смог. Плевать, что хваткая циничная помещица смотрится в этой роли как корова на льду. Главное, удалось вылить ещё один ушат помоев на радеющих за социальный прогресс коллег. Один из этих коллег, В.Г. Белинский, видимо настолько раздражал Достоевского, что удостоился в "Бесах" именного упоминания. Вот какую цитату вкладывает ФМ в иудины уста Верховенского-старшего:

Насчет же поклонений, постов и всего прочего, то не понимаю, кому какое до меня дело? Как бы ни хлопотали здесь наши доносчики, а иезуитом я быть не желаю. В сорок седьмом году, Белинский, будучи за границей, послал к Гоголю известное свое письмо, и в нем горячо укорял того, что тот верует "в какого-то бога".

Достоевский не может приписать Белинскому что-то вроде обворовывания собственного сына или поглощения котлеток на глазах алчущих гостей. Зато исказить мысль - очень даже может. В русском языке фраза "какой-то Х" может иметь два значения:
1. ничтожный представитель класса Х (какой-то журналистишка позволил себе написать обо мне хамскую статью!). Такое значение появляется только в определённом (уничижительном) контексте при отсутствии перечисления представителей класса Х (представитель принципиально абстрактен).
2. один из нескольких представителей класса Х (какой-то журналист, Петров или Сидоров, написал обо мне статью)
В оригинале Белинского за словом "бог" следует перечисление божеств различных религий, убрав которое и поместив обрывок фразы в уничижительный контекст, Достоевский представил Белинского человеком, оскорбляющим христиан (перевёл из значения 2 в значение 1). В этом приёме, как в зеркале, отразились все "Бесы" и весь Достоевский, - способный пойти на любую низость, лишь бы очернить своих врагов.

Продолжение здесь!