понедельник, 3 августа 2009 г.

Мой ласковый и нежный бес (о романе Ф.М.Достоевского "Бесы"). Ч.4. Революсьонэры.

Продолжение. Начало здесь!


Они-то (революционеры) вроде Достоевского и подвигли на создание сего шедевра. Точнее, конкретно революционер Нечаев - личность со всех сторон замечательная. Писал из-за границы своим российским соратникам пламенные письма в надежде, что охранка перлюстрирует и упечёт соратников куда надо. Считал, что нет лучше способа подтолкнуть революционный процесс. Фу, какая гадость! Впрочем, ничего такого эпохального Нечаев не открыл. Тезис "цель оправдывает средства" был изобретён задолго до Нечаева и пользовался большой популярностью не только среди революционеров (я даже кажется знаю одного великого писателя, который этим тезисом руководствовался). Революционеры же от Нечаева не были в восторге. К примеру, Вера Засулич писала, что "подкладкой его революционной энергии" были "не убежденья, не взгляды", а "жгучая ненависть" "против всего общества". Точно то, что живописал в образе своего "Нечаева" (Верховенского младшего) Достоевский. Только вот из текста Засулич ясно, что Нечаев был революционером-отщепенцем, а Достоевский между тем рисует всех революционеров по нечаевскому лекалу. "Бесы" просто кишат одержимыми непонятной ненавистью типами, настолько эгоцентричными, что они даже не могут выслушать собеседника, не перебив. Пародийно раздув их эгоизм, Достоевский отодвинул на второй план их убеждения и взгляды. Точнее, из убеждений и взглядов своим революционерам Достоевский оставил только два:
1.неверие в Бога и
2. равнодушие к красоте.

Ну, какое отношение красота имеет к революции - это вообще не очень понятно, а вот религия - институт, который революционеров действительно интересовал, но далеко не в первую очередь. Их больше заботили другие материи: парламент, свобода слова и т.п. Ни о чём таком в Бесах революционеры практически не упоминают. Самый же серьёзный революционный диспут в Бесах касается даже не религии, а политических доносов. Тема предложенного Достоевским диспута: "Стоит ли доносить на политических убийц". "Изверги", понятно, решают, что не стоит. Таким образом Достоевский выставляет их пособниками ужасного убийства, подло, из-за угла наносящими роковой удар невинной жертве. Но пройдёт совсем немного времени, и удар будет нанесён открыто, так что и доносить будет не на кого: упомянутая выше Вера Засулич выстрелит в петербургского градоначальника Трепова. На процессе по делу Засулич будет присутствовать писатель Достоевский, что вполне закономерно: дело Засулич отчетливо перекликается с "Бесами".
Поводом к выстрелу первой русской террористки послужил случай с заключенным Боголюбовым, выпоротым по приказу Трепова за то, что не снял перед ним шапку при повторной встрече на тюремном дворе. Далее события развивались как в шахматной партии. Самый продвинутый шахматист в этой истории, прокурор Кони, практически сразу понял, что, говоря шахматным языком, монархическая ладья совершила опрометчивый маневр и, даже не рассчитывая варианты, пришел в ужас. Интуиция его не обманула: через некоторое время будущая подсудимая купила ружжо и предложила эффектную жертву ферзя. Вот тут уже перепугался и коллега Кони, министр юстиции граф Пален, собственно и санкционировавший расправу рад Боголюбовым. Пален почувствовал, что "фигура отравлена", но, как последний третьеразрядник, предпочел убедить себя в том, что соперник "зевнул". Граф попытался списать происшедшее на "бытовуху", выставив Засулич любовницей Боголюбова. В результате дело было передано не особому заседанию, а суду присяжных, что позволило Засулич совместно с адвокатом Александровым провести матовую комбинацию с оглушительным треском. Перед вынесением приговора даже "бесогон" Достоевский был вынужден признать: "Осудить нельзя, наказание неуместно, излишне". Тем самым Достоевский вынес приговор своему собственному роману. Почему? Да потому что в "Бесах" присутствует ситуация, по сути полностью совпадающая с завязкой дела Засулич: работники фабрики Шпигулиных, уволенные и обсчитанные, были высечены по приказу губернатора Лембке. Степень совпадения просто поражает. Лембке начинает общение с "шпигулинскими" криком: "Шапки долой!" и завершает распоряжением: "Розог!". Однако на этом сходство заканчивается. "Шахматная комбинация", закрученная Достоевским вокруг того же "кейза", много уступает варианту Засулич в силе и блеске.
Начнём с того, что высеченные рабочие изображены у Достоевского эдаким безликим стадом. Ни один из них не выписан Достоевским даже вкратце (при том что любовным страданиям Лизаветы Дроздовой Достоевский не жалеет целых глав). Изложение фабричных проблем носит чисто умозрительный характер - Достоевский эмоционально отстраняется от них. Единственно по-настоящему крамольное дело "шипулинских", поджог, Достоевский списывает на происки революционеров-подстрекателей. В их же уста писатель вкладывает и призыв к порке (Пётр Верховенский постоянно "инструктирует" об этом жену губернатора). То есть революционеры отвечают и за произвол властей, и за реакцию жертв этого произвола, в то время как рабочие - само смирение, а губернатор просто сошёл с ума. Неслучайно Достоевский приурочивает помешательство губернатора именно к моменту порки. Получается, что это как бы не произвол - а так, "бес попутал". Прямо как фон Пален, пытавшийся свести всё к "бытовухе". Но суд присяжных - это не бумага, которая всё стерпит. Присяжные, среди которых не было не то что революционеров, но даже и лиц, сочувствующих революциорнным идеям, согласились с адвокатом Александровым, что бес тут ни при чём, что в России царит произвол и легального способа противодействия ему нет. Вот Засулич и пришлось воспользоваться способом нелегальным, чтобы привлечь внимание общественности к чинимому властями мерзостям. В результате общественность (опять-таки не революционеры - билеты на процесс были доступны только лицам избранного общества) утопила оправдательный приговор в дружном восторженном рёве. Дамы рыдали, адвоката вынесли на руках. Такова была реакция современников Достоевского на царящий в России произвол. А как реагировал на произвол Достоевский? Да никак. Эпизод с шипулинскими стал для него всего лишь вспомогательным средством к тому, чтобы отправить на тот свет нескольких поднадоевших героев и приступить к фирменному блюду: ритуальному революционному убийству. Впрочем, хоть оно и фирменное, а приготовлено тоже на скорую руку. В момент убийства ловишь себя на мысли, что большинство убийц тебе практически не знакомы. Начинаешь искать по тексту и обнаруживаешь пару абзацев об интересующем тебя герое чуть ли не за 100 страниц до рокового эпизода. Тут недавно к юбилею Астафьева "Новая газета" опубликовала несколько писем писателя. Приведу здесь выдержку из одного письма:

Уже с первой повести, наивной, простенькой, ущучили меня дотошные читатели, подобные Вам, что на «казёнке» (сплавном плоту с домиком) бригада бывала до двадцати человек, но не менее одиннадцати, у меня же в повести бригада состоит всего из семи человек. А мне так надо, мне удобнее подробно написать семь человек, а не согласно «правде» соцреализма бегло упомянуть двадцать.

Астафьев здесь чётко сформулировал первейшей принцип качественной литературы: она не допускает "человеческого мусора", персонажей-статистов, обделённых вниманием автора. Это как раз случай "Бесов", где грандиозная "революционная биомасса" не получила и сотой доли того внимания, которое Достоевский уделил двум главным супостатам - Петру Верховенскому и Николяю Ставрогину. Впрочем, количество и здесь не перешло в качество. Оба героя у Достоевского получились схематичными, в них нет и сотой доли той объёмности, которую писатель придал, к примеру, Ставрогиной-мамаше.
Один - монстр из "ужастика", другой - любовник из "мыльной оперы". Достоевский устраивает между ними очередную фальшь-ассоциацию, источником которой является принадлежность Ставрогина к революционной организации. Благодаря ей два главных героя, Ставрогин и Верховенский, оказываются то и дело рядом и, в результате, возникает симультанная связь между ними. Эта связь дважды фальшива. Во-первых, личностям типа Верховенского-Нечаева свойственна крайняя авторитарность, Верховенский же жаждет разделить власть со Ставрогиным. Ставрогин только что ноги о него не вытирает, но Верховенский покорно сносит унижения. Мотив указан в романе явно: Верховенский хочет сделать из Ставрогина идейного вождя. Странное намерение: как революционер тот себя не проявил ничем, кроме кусания губернаторского уха. К тому же, в романе у Ставрогина просматривается единственная "идея" - провети остаток дней в уединенном замке в Европе. Неплохо для революционного вождя?
Здесь кроется вторая сторона фальшь-ассоциации: абсолютная немотивированность вхождения Ставрогина в революционную организацию. Как если бы теперь уже Чацкий поддался на уговоры Репетилова и отправился "к фармазонам в клоб". Впрочем, практически все поступки "вождя" немотивиррваны. К примеру, причины кусания губернатора и женитьбы на дурочке обозначены Достоевским вот такой чудовищно нелепой реплике:

Вы женились по страсти к мучительству, по страсти к угрызениям
совести, по сладострастию нравственному. Тут был нервный надрыв... Вызов
здравому смыслу был уж слишком прельстителен! Ставрогин и плюгавая,
скудоумная, нищая хромоножка! Когда вы прикусили ухо губернатору,
чувствовали вы сладострастие? Чувствовали? Праздный, шатающийся барченок,
чувствовали?
- Вы психолог, - бледнел все больше и больше Ставрогин


Конфликт с Дроздовой выглядит не более убедительно: она, видите ли, хочет шляться по балам, а он - отшельничать. Может, для бульварного чтива такое и сошло бы, но не для серьёзной литературы. Завершает нелепую линию романной жизни Ставрогина совершенно беспричинное самоубийство. Достоевский столь парадийно выводит образ лишнего человека, что, в отличии от Печорина, его Ставрогин оказывается "лишним" даже в масштабах собственного романа. Впрочем, лишним только с точки зрения логики. Но Достоевский опирается не на логику, а на фальшь-ассоциации. Ставрогин же оказывается носителем главной фальшь-ассоциации романа. Не будь его, повествование распалось бы на две совершенно не связанные части: семейную сагу про ставрогиных и историю убийства революционерами раскаявшегося во грехе однопартийца. Каждая в отдельности не тянет и на четверть романа. Сага может похвастаться "человекообразными" персонажами, но ее содержание не идет дальше тривиальных любовно-денежных коллизий. Революционный памфлет претендует на погружение в социально-политические глубины, но населен картонными монстрами. Соединив все вместе, Достоевский создал иллюзию полнокровного повествования, которого на самом деле у него не получилось. Да и не могло поручиться, ибо, задавшись целью представить революционеров полными извергами, Достоевский вынужден был перевернуть реальность с ног на голову. В показанной Достоевском России, стране "мертвых душ", не оказывается никакого другого повода для возникновения революционности, кроме происков дьявола. Стоит ли удивляться, что на такой фальшивой почве не вырастает ничего живого, и писателю приходится заделывать логические дыры мелодраматическими заплатами.

В заключении хочется упомянуть об еще одном герое романа. Он хоть и не революционер, но "вращается в кругах". В конце концов,не вводить же из-за него отдельную главу "бред сивой кобылы". Речь идет об инженере Кириллове.
Последователь "новейшего принципа всеобщего разрушения", Кириллов логично решил начать разрушение с самого себя. Иными словами, собрался самоубиться на строго плановой основе. Как водится (см. пьесу Эрдмана "Самоубийца"), к такому смельчаку немедленно слетаются желающие решить свои личные проблемы за счет уникальной оказии (только вот у Эрдмана была комедия, а Достоевский серьезен до соплей). Писатель подсылает к Кириллову стервятника-революционера Верховенского дж., надеющегося списать на самоубийцу-волонтера свои чудовищные преступления. Решение, мягко говоря, опрометчивое: Кириллов Верховенского ненавидит (называет "гадиной"), а к его жертве, Шатову, относится весьма нежно. Неужто кто-нибудь, находясь в здравом уме, решился бы убивать в расчёте на такую рискованную отмазку? Но под волшебным пером Достоевского возможно любое преступление против здравого смысла. Финальный монолог Кириллова безусловно должен быть причислен к шедеврам мировой литературы:

Сознать, что нет бога, и не сознать в тот же раз, что сам богом стал - есть
нелепость, иначе непременно убьешь себя сам. Если сознаешь - ты царь и уже
не убьешь себя сам, а будешь жить в самой главной славе. Но один, тот, кто
первый, должен убить себя сам непременно, иначе кто же начнет и докажет? Это
я убью себя сам непременно, чтобы начать и доказать. Я еще только бог
поневоле и я несчастен, ибо обязан заявить своеволие. Все несчастны, потому
что все боятся заявлять своеволие. Человек потому и был до сих пор так
несчастен и беден, что боялся заявить самый главный пункт своеволия, и
своевольничал с краю, как школьник.
- Давай перо! - вдруг совсем неожиданно крикнул Кириллов в решительном
вдохновении; - диктуй, все подпишу. И что Шатова убил подпишу. Диктуй, пока
мне смешно. Не боюсь мыслей высокомерных рабов! Сам увидишь, что все тайное
станет явным! А ты будешь раздавлен... Верую! Верую!


Забавно, что незадолго до этого Кириллов увещевал Ставрогина:

если б вы могли отказаться от ваших
ужасных фантазий и бросить ваш атеистический бред...


Бред самого Кириллова язык как-то не поворачивается назвать "теистическим". Всё-таки, не удержусь, попытаюсь "расшифровать"...
Итак, первая фраза означает: атеизм = автотеизм. Иначе, почему-то, смерть. Сей тезис перекликается с любимой "песней" Достоевского (см. "Преступление и наказание"): неверующий человек непременно примется шинковать старушек-процентщиц на мелкие кусочки. Только здесь "своеволие" направлено на самого себя: самый первый "своеволец" должен совершить самоубийство, дав пример остальным, пребывающим в страхе и несчастии. Им, почему-то, уже не надо будет убивать (именно?) себя - они станут богами "на халяву" и смогут "заявлять своеволие" направо и налево. Только вот как быть при таком количестве "богов", своеволия которых неизбежно придут в столкновение между собой?
Для Достоевского нет ни разума, ни этики. Он совершенно не понимает внутренних механизмов общественной саморегуляции. Только вера в бога - вот что, внушает Достоевский, должно спасти общество от уничтожения. Увы, как-то не верится, что теизм, впитавший в себя столько глупости и лжи, может кого-то от чего-то спасти.

Продолжение здесь!

Комментариев нет:

Отправить комментарий